|
Сумасшедшая |
|||
|
В суете повседневных забот, в череде бесконечных дней как сильно мы устаем. Кажется, что все тело в огне, устают и болят глаза, губы почти не улыбаются. И в душе пустота. С утра идем на работу, а сами еще в царстве снов. Вечером возвращаемся домой блеклые, лишенные всех красок. И не хочется уже ничего делать, а только придти в теплую квартирку, лечь на мягкий диван и закрыть глаза. А сны? Где наши детские цветные сны? Вертясь в вихре будней, наши мозги настолько загружены работой, что не отдыхают даже ночью. И начинается: мы постоянно чем-то недовольны, вечно нам чего-то не хватает. Мы сердимся, грустим, хандрим, а вместе с нами и наши родные. Потом идем в аптеку, покупаем лучшие успокаивающие средства, но они не помогают. И опять хандра медленно втягивает в себя наши сердца. А на самом деле лекарство-то рядом, стоит только протянуть руку, стоит только увидеть и поверить. Утром так прекрасно дышится! Воздух так чист и свеж! Вдохните полной грудью, отгоняя дремоту, и вот уже щечки раскраснелись, и веки будто сами распахиваются навстречу новому дню. Вечером не спешите прыгнуть в тесный автобус, чтобы, толкаясь и ругаясь с неуступчивыми пассажирами, доехать до нужной остановки. Пройдитесь пешком. Весь город в разноцветных огоньках: подмигивает и играет красочными вывесками. Морозное небо, темно-синее, бархатное, раскидывает над ним свое мягкое покрывало. Ваши шаги легки и бесшумны в стрекоте машин. Вы словно летите на крыльях, а добрый ангел охраняет вас. Да и погода спешит поделиться с вами пышным разнообразием запахов и красок. Сегодня, например, выпал первый снег. Еще такой неуверенный и испуганный малыш. Но как красивы тоненькие прозрачные снежинки, какой изысканный танец танцуют они, кружась в быстром хороводе. Да и город преобразился, чистенький и беленький, он так и ждет, чтобы вы прошлись по его маленьким улочкам, заглянули в тепло и уют его магазинов, полюбовались на неоновые огни реклам и афиш. Не забывайте, лекарство от хандры кроется в ваших сердцах. В вашем умении радоваться каждому прожитому дню. Стоит только захотеть, и на ваших губах всегда будет играть теплая улыбка. А она, уж поверьте мне, согреет не только ваше сердце, но и сердца тех, кому вы близки и дороги.
А музыка звучит… Она звучит в наших сердцах каждый день, каждую минуту, наполняя нас яркой радугой ощущений. Эта радуга проходит сквозь нас, вплетается тонкими прозрачными нитями в сознание, и все наши чувства раскрашиваются цветными красками, яркими бликами, сверкающими на солнце. Музыка есть везде. В предметах, что окружают нас; в людях, которые рядом с нами. В каждом человеке своя музыка: бурлит и выплескивается жизнерадостная лезгинка, печальный романс нежно играет на тонких струнах души, кан-кан заставляет кружиться пьяную от страсти голову. Какая музыка в душе у человека, такие чувства отражаются и на его лице, в его взгляде, в его улыбке. Сам свою музыку не узнаешь, не почувствуешь, пока ее не разбудят. Пока музыка одного человека не найдет в музыке другого схожие нотки. И тогда музыка зазвучит громче, оглушая, окуная с головой в водоворот неизведанного. Но не так-то просто сохранить ее, музыку, объединяющую сердца. И как хрустальный стакан разбивается на сотню маленьких осколков, так и музыка затихает, и сердца не могут биться в унисон. Но музыка звучит… Она не хочет одиночества, ей нужны слушатели и бурные аплодисменты, или, наоборот, тихие слезы нежности. И какие бы преграды не возводились на ее пути, ничто не может заглушить музыку жизни, музыку любви. Звуками органа музыка вдыхает мелодию, и сердце откликается на призыв другого сердца, улыбка откликается на другую улыбку. Не стоит нажимать в своей душе кнопку «Стоп», не нужно нажимать «Паузу». Пусть музыка, какая она бы ни была, звучит. Потому что, если не будет музыки, весь мир станет черно-белым, и никакая радуга не сможет раскрасить его.
В 900 году по летоисчислению Трилона Бог Солнца Колеос полюбил деву водного мира Лирикэ. Это случилось, когда он летел в Трилон на своей огненной колеснице, запряженной великолепными красногривыми скакунами, чтобы принести в страну лето. Неожиданно для себя Колеос утомился и решил отдохнуть на берегу маленькой речушки. Когда же он спустился на землю, до его слуха донеслось тихое пение. Раздвинув широкие листья деревьев, он увидел девушку, юную и нежную. В венке из водяных лилий она танцевала в тихой заводи, и птицы подпевали ей. Ее маленькие ступни едва касались поверхности воды, и от этого девушка казалась совсем невесомой. Колеосу казалось, что он хорошо спрятан от ее глаз, но девушка почувствовала чье-то присутствие и испуганно оглянулась. Когда их глаза встретились, когда губы чуть приоткрылись, тихо произнося имена, они поняли, что уже никогда не смогут расстаться. Колеос протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладошку. Бог Солнца отвез Лирикэ в свое поднебесное царство, и там они скрепили свой союз, чтобы ни разлучаться никогда. От жаркой любви двух сердец разлилось в Трилоне полноводное море. Дети Колеоса и Лирикэ, сияющие Боги водного мира населили его. Прошло много лет, жители моря процветали: рыбы, ракушки, норены синеокие и глубинные ловты обитали бок о бок. Колеос и Лирикэ не могли нарадоваться на свое детище, уютный причал их душ и колыбель их потомков. Но, когда Трилон пал на колени в столетие первого Катаклизма и в мир пришел Бог разрушения Арус, счастью Колеоса и Лирикэ пришел конец. Арус вызвал Колеоса на бой, который длился семь дней и семь ночей. Силы были равны и поединку, казалось, не будет конца. Но вдруг Арус совершил ложный выпад и ранил Бога Солнца в самое сердце. Тонко вскрикнула Лирикэ, почувствовав, что рвутся нити, связывающие ее с любимым. Обняла она умирающего Колеоса белоснежными руками, спрятала лицо в его золотых кудрях. - Я умираю, - прошептал Колеос, - настало время потерь. Но на обломках старого мира родится новый. Сохрани сына, что ты носишь во чреве, а когда он родится, нареки его Цесар. Будет он великим героем, и вернет он Трилону былую славу. Сказал Колеос пророчество, и веки его закрылись навсегда. В мир Трилона пришло разрушение, а Лирикэ схоронилась в море. Обратилась она в прочную ракушку, внутри которой маленькая жемчужина набирала силу и росла. В столетие мрака и разрушений свет от жемчужины сиял всеми цветами радуги, пробиваясь сквозь толщу воды к хмурому небу, вселяя в сердца жителей страны надежду. А море с тех пор нарекли Морем Сияния.
А ты знаешь, сколько времени можно смотреть на небо? Нет? Тогда давай ответим на этот вопрос вместе. Представь себе теплый летний вечер, маленькую деревеньку. Мысленно перенеси себя на старую, покрытую маленькими трещинками-морщинками плетень, откуда открывается ни с чем не сравнимый вид на поле с ромашками. За полем тихонько шелестит листочками лес. Закрой глаза, прислушайся. Где-то, совсем рядом, кузнечик играет на скрипке. Он такой крошечный, но музыка проникает в самое сердце. В лесу занялась подсчетом кукушка. Ты невольно улыбаешься: сколько раз в детстве ты задавал ей вопрос: «Кукушка-кукушка, сколько мне еще жить?» И певунья старательно прибавляла года к твоим неполным семи. Теперь открой глаза. Над тобой раскинулось нежно-голубое покрывало неба, сплетенное из молочных облаков и серебряных нитей ветра. Правда, красиво? Всмотрись повнимательнее. Прямо над тобой плывет белоснежный корабль. Он такой четкий, что видны даже мачты. А вон (смотри скорее!) бравый капитан стоит у штурвала. Его взор устремлен куда-то вдаль. Наверное, спешит к родным берегам, где его любят и ждут. А справа раскинулся на полнеба город-сказка, вихриевато-клубящийся вверх остроконечными башенками и шпилями дворцов. Он такой живой, такой настоящий, что, кажется, протяни руку, и ты уже там. Шагаешь по бело-розовым дорожкам, бегаешь по зеркальным полам светлых замков. Купаешься, разбрасывая сверкающие брызги, в прозрачной воде чистейших прудов и озер. А слева, слева светит солнышко, мягкое и пушистое, будто кусочек масла в гречневой каше, что так вкусно варит мама. Сейчас мы с тобой собрали целую мозаику из запахов, звуков, ощущений, состоящую из кусочков безоблачного детства, чистого и искрящегося весельем. И я думаю, что на вопрос, заданный в начале, мы тоже ответили: на небо можно смотреть бесконечно.
Лето у меня началось так же, как у всех нормальных людей, на грядке. В милой тихой деревеньке. Знаете это чувство: утро, часов девять, еще свежо и не так печет солнце, в лесочке переливаются задорные голоса пташек, а ты на коленках, по локти в земле сражаешься с сорняками, рыхлишь неподатливую почву. Волшебное чувство! Это утро ничем не отличалось от других; я сидела на корточках и полола морковку. Как вдруг услышала чей-то плач. Странно! Кто тут может плакать? Решив, что мне мерещится, я сходила в дом, выпила кваску и вернулась. Но плач не прекращался. И он был такой тоненький, тихий, будто из-под земли. И вот тут-то я и увидела ее, маленькую эльфочку с прозрачными крылышками. Она была не больше моего мизинца, тоненькая, как стебелек. - Эй, - прошептала я, - ты чего плачешь? Эльфочка удивленно воззрилась на меня. Сначала мы просто смотрели друг на друга, а потом ее крошечные кулачки гневно погрозили мне. - И ты еще спрашиваешь? - возмутилась она.- Разрушила мой дом, а теперь спрашивает, почему я плачу! - Дом? - я огляделась по сторонам, - где же он? - Такая большая девочка с такими большими глазками, а не видит ничего дальше собственного носа. Вот он, мой дом, - она потыкала пальчиком в землю, - на этой грядке. Я ужасно расстроилась. - Прости, я же не знала, что это твой дом. - Про то, что эльфы существуют, знала, а про то, что они где-то жить должны не задумывалась. Я совсем растерялась: не каждый день встретишь эльфа у себя в огороде, и тем более, не каждый день ломаешь ему дом. Меня вдруг пробил озноб. - А в других грядках тоже эльфы жили? - Да, - она печально уронила голову. - Где же они все? - Ушли жить в лес, на другие квартиры. Но там плохо, не обжито. Пытаясь загладить свою вину, я предложила: «Могу я помочь чем-нибудь?». Эльфочка страшно обрадовалась. - Знаешь, в лесу, конечно, жить тяжело, но вот если бы немного ваты… - Ваты!? - Да, зимой она так нужна! Я была бы тебе очень благодарна. - Вату достать я смогу. Давай встретимся завтра? - А ты не обманешь? - эльфочка прищурилась. - Нет, обязательно принесу вату тебе и твоим друзьям. - Спасибо, - она взлетела и опустилась ко мне на плечо. - Меня зовут Лирэ. - А меня Лена, - сказала я. На следующее утро с целым ворохом ваты я пришла на грядку. Лиры уже ждала меня. - Привет! - она весело помахала мне рукой, - пойдем со мной. Я покажу тебе свой новый дом. И мы пошли в лес. Точнее, пошла я, а Лирэ полетела впереди, показывая дорогу и щебеча о всякой чепухе. Ну и болтушка оказалась эта эльфочка! Ее новый дом, целый городок располагался на солнечной лесной полянке. Здесь, в широких листьях осины, орешника, березок, в листьях папоротника эльфы построили свои новые дома. Поначалу маленький народец встретил меня настороженно, но, когда я выудила содержимое пакета наружу, они пришли в восторг. На вату налетел целый рой, спешащий растащить мягкие кусочки в свои домишки. В знак благодарности Лирэ и ее подружки сплели мне красивый венок и принесли соты вкусного пчелиного меда. Я подружилась с эльфами. Они были такие жизнерадостные, работящие, вечно чем-то были заняты. То им цветы опылять надо с пчелами, то они спасают муравья, заблудившегося в лесу, то они несутся все вместе в малинник, чтобы полакомиться ягодами. Я участвовала во всех их похождениях и чувствовала себя превосходно. Но вот наступили холода, и мои эльфы стали готовиться к зиме. Стали какими-то вялыми, неторопливыми. Все реже на полянке слышались хохот и смех, реже они кружились в дружном хороводе. И однажды Лирэ сказала мне: «Скоро наступят осенние холода, и мы ляжем спать. Наша полянка опустеет. Это, конечно, очень грустно, но нам придется проститься до лета». Я почувствовала, как сердце сжала тоска. - Я буду скучать по вам, очень. Лирэ ласково дотронулась до моего носа. - Будет весна, а потом лето. И мы проснемся, чтобы наполнить мир своими песнями. Все вернется, и ты возвращайся сюда. Мы будем тебе рады. Я погладила ее по голове. - Обязательно приду. И пошла в деревню, на глазах моих были слезы. А потом я подумала, будет еще весна, будет и лето, и я снова встречусь с моими маленькими друзьями.
Низкие тучи глубокого фиолетового
цвета нависли над поселком. На некоторое время, все звуки исчезли,
будто их и не было, лишь белые чайки, встревожено кружили в небе,
оглашая округу резкими криками. Но вот налетел первый порыв ветра,
за ним второй, третий. И мир завертелся в бешеном танце: звучали
голоса мамаш, зовущих ребятишек домой, захлопывались ставни, выли
собаки, предвещая шторм. Из-за холма был слышен тяжелый рокот моря.
«Эй, сумасшедшая, ты куда? Шторм начинается!» - крикнула она вслед, наматывая на руку бельевую веревку. Но старушка даже не обернулась. Ее глаза жадно смотрели вперед, губы шептали бессвязные слова. Женщина, тем временем, зашла в дом и, кинув веревку в угол, сказала мужу: «Старуха опять пошла к морю!». Сказав, она принялась яростно тереть шершавую, в крошечных занозах поверхность стола. - И не вздумай идти за ней! Сколько можно? Жизнь твоя уже проходит, а у нее жизни не было вовсе! Ветхий старик, не слушая гневных речей, поднялся с кровати: его смуглое лицо болезненно скривилось. Кашляя и сгибаясь, он накинул на плечи плащ и вышел за порог. - Иди, иди! – крикнула жена ему в след, - Будто не я родила тебе детей, не я кормила тебя и убиралась за тобой!- и кинула тряпкой в закрывшуюся дверь. Поспешно обогнув холм, старик остановился на берегу. Глаза отыскали тощую фигуру у самой кромки воды. Старуха смотрела за горизонт. Сон, снившийся ей каждую ночь, медленно превращался в реальность. Сон о том, как вернется домой корабль, а с ним вернется и он… Она была совсем юной, когда провожала его в далекое плавание. И она ждала своего капитана: не замечая расцвета красоты, не замечая зрелости, не замечая времени. А теперь пришла старость. Но и ее она не замечала. Как только приходила на берег моря, как только ее глазам представала его громада, его сила и его власть, она забывала обо всем. Она ждала… Шторм тем временем набирал свою силу, и уже достаточно окреп, чтобы омыть волнами ее босые ступни, окреп, чтобы развеять по ветру ее седые жидкие волосы. Он хохотал ей в лицо каплями дождя и выбрасывал к ее ногам обрывки сетей и дохлых рыб. Мир окутала тьма, и вдруг раскатисто прогремел гром, далеко за горизонтом блеснула молния, осветив неистовое море. И она увидела… Увидела корабль! Еще крошечный, чуть различимый, но она увидела его! Дыхание сбилось: «Вернулся! Вернулся!». Она прижала руки к груди и кинулась по берегу за кораблем: крупные слезы катились по ее щекам, дождь хлестал ее по непокрытой голове, белые пенистые волны скрывали ее колени. А она бежала и звала его, вторя раскатам грома, поднимая руки к небу. Ее глаза дико блестели, освещаемые частыми вспышками молний… Но что это? Корабль вдруг стал исчезать… Уже почти не виден… Она заметалась по берегу, не зная, что делать. Ей нужно туда, непременно нужно увидеть его, сказать, что она ждет, каждую секунду ждет его возвращения. Что она не предала, что любит, что живет и дышит только ради него. Старуха бросилась в море, и тогда огромные волны подняли и унесли ее прочь от берега.
Старик не верил себе: она отправила
себя на верную смерть! Чувство вины вдруг нахлынуло настолько сильное, что он, неуклюже загребая ногами, побежал обратно: за помощью. Но случилось небывалое: море, не захотевшее принять добровольную жертву, выбросила старуху на берег. И люди смогли подобрать ее, мокрую, шепчущую слова старой рыбацкой песни. - Тьфу, - сплюнула одна из баб, - сколько с ней можно мучиться?
На нее цыкнули, и многие из
посельчан, вспомнившие события двадцатилетней давности, посмотрели
назад: у ног утихающего моря стоял старик. Тот, кого она ждала. Тот,
ради кого каждый день ходила на берег, несмотря на то, что он давно
вернулся. К другой. Когда-то давно ее сердце не приняло этой правды,
и она осталась верна тому, кто ушел, чтобы уже никогда не вернуться.
Из цикла рассказов «Истории»
Бухты изрезали
низкий берег,
- Вы и представить себе не можете, каким чудовищем я была в те годы, - говорила поэтесса, - Вы знаете, в каком виде барышни ездили в то время на пляж? Корсет, сверху лиф, две юбки, одна из них крахмальная, - и шелковое платье. Разоблачится в купальне, наденет такой же нелепый и плотный купальный костюм, резиновые туфельки, особую шапочку, войдет в воду, плеснет на себя – и назад. И тут появлялось чудовище – я, в платье на голом теле, босая. Я прыгала в море и уплывала часа на два. Возвращаясь, надевала платье на голое тело… И, кудлатая, мокрая, бежала домой.
Она медленно, словно переживая мгновения юности заново, говорила. А я сидел подле и слушал эту «Звезду Севера», как прозвал ее один напыщенный критик, и не мог поверить, что мне удалось увидеть Анну Андреевну. На самом деле, это была случайность. Благодаря счастливом стечению обстоятельств, возвращаясь из Лондона, где ей было присуждено звание почетного доктора литературы, Ахматова задержалась в Париже. И вот тут-то мой редактор решил, что поймал звезду за хвост. Он дал мне задание вызнать у поэтессы все подробности ее личной жизни. При этом он махал пальцем и восклицал: «О, Жорж, если ты не выпытаешь про всех ее мужчин, я тебя уволю». Он уже видел первую полосу своей газеты, с обличительными речами в сторону Ахматовой. Что мне оставалось делать? Вооружившись ручкой и блокнотом, я отправился к ней в номера. О, она умела преподнести себя, а ведь смерть уже медленно подбиралась к ней. Среди чужих она держала себя с нарочитою чопорностью, как светская дама высокого тона, и тогда в ней чувствовался тот изысканный лоск, по которому безошибочно узнавались люди, воспитанные Царским Селом. Я так обрадовался, что она приняла меня и, более того, согласилась дать интервью, что, долго катал поэтессу по Парижу, по тем местам, где она жила почти четверть века назад, где ее навещал юный Модильяни, и она не могла скрыть свое волнение, рассказывала о художнике. Мы долго сидели в кафе в Булонском лесу, и она вспоминала мужа, расстрелянного по обвинению в причастности к контрреволюционному заговору. - Я буду перебирать его слова, наверное, до конца жизни. Даты всех ночей, когда он «мертвый» живым являлся мне, я запомнила и отметила. А знаешь, что убедило меня выйти за него замуж? Всего лишь одна его фраза: «Я понял, что в мире меня интересует только то, что имеет отношение к вам». Это почему-то показалось мне убедительным. В то лето, когда его не стало, горели леса под Петербургом, и улицы были полны пахучим желтым дымом…- Ахматова надолго замолчала, а после добавила, - несмотря на богатую личную жизнь, Гумилев был моей судьбой. В ее глазах было горе, ведь неверный муж, был ей верным другом, почти братом, больше, чем братом - отцом ее единственного ребенка, а она вычеркнула его из жизни на годы. Я хотел спросить о сыне, но, вспомнив его судьбу: пятнадцать лет каторги и десятилетия изгойства, изуродовавшие его психику, блестящую карьеру историка и признание в 60 лет, не стал поднимать этот вопрос. Раны этой сильной женщины были спрятаны глубоко, но старость брала свое, и она могла разволноваться, что, конечно же, сказалось бы на здоровье. Странным образом, совесть не позволяла мне, расспрашивать ее. К этой великой русской женщине, пережившей революцию и Вторую мировую войну, я проникся уважением, даже благоговением. Однажды мы завтракали на Монпарнасе, было шумно, ресторан был переполнен, свет лился из маленьких окон, официанты ловко сновали меж столиков. Анна Андреевна оглядывала квадратный зал, улыбалась, вздохнула и, наконец, сказала: - Если бы вы знали, что это! Вот так сидеть… а вокруг все эти люди, эта молодежь… входят, выходят, смеются, веселые, оживленные, беспечные…
Тут она оборвала фразу, своего «если
бы вы знали» не договорила. Но мне не нужно было объяснений, и
недопустимо было бы на них настаивать. оследний раз мы виделись у нее на квартире, но разговаривать было сложно, в комнату все время входили люди. Кто-то подошел к Ахматовой и протянул что-то, обернутое серой бумагой. Анна Андреевна развернула сверток, и, прижав ладонь к губам, отвела глаза. Я подсел ближе и увидел фотографию. Это была семейная фотография: слева Гумилев в форме, справа Ахматова, посередине сын. На снимке чувствовалась отчужденность, но и какой-то мир. Я ей сказал это. Она поднесла фотографию к глазам, вглядываясь в каждую деталь. - Николай с одним «Георгием», - пояснила она и, нахмурившись, добавила, - Мир? Не знаю. После этого она положила фотографию на столик и вышла из комнаты, я не посмел следовать за ней и ушел. А на следующий день она уехала в Россию.
Главный редактор меня все-таки не
уволил за статью о «невероятнейшем бреде». Но, мой Бог, сколько я
услышал в свой адрес оскорбительных и грубых слов. Но в глубине
души, я ликовал. Пусть эта грязь выльется на меня, а не на эту
тонкую русскую душу, доверившуюся незнакомому человеку. И все пошли за мной, читатели мои, Я вас с собой взяла в тот путь неповторимый!
Великий Князь возвращается из похода, торопится. Лик его суров и надменен, хотя на сердце тревога тяжким камнем лежит. За жену молодую сердце волнуется, да за дитя, что носит она во чреве. А тут еще старый волхв нашептывает: «Послушай, батюшка, что я тебе скажу! Ольга-то наша, свет-княгинюшка, слаба. Глядишь, беда будет… Что уж тут торопиться. Вот и закат кровавый повис: плохая примета!». Как не спешили они засветло попасть домой, ночь опустилась на мир, заволокла его черной пеленой непроглядной. В небольшом селе князь с дружиной решили заночевать. Бабы с мужиками торопливо крестятся: диво-то какое! Отродясь в наших краях таких почетных гостей не бывало! Лучшую избу! Лучшие блюда! За столом прислуживала бабка, сморщенная вся, горбатая, но проворная. Глазами так и зыркала: не нужно ли чего князю. В конце трапезы подала ему отвар и молвила: - Отвар этот из трав заповедных. Выпьешь, будет сон твой спокоен и безмятежен. А глаза у бабки до чего синие, словно васильки. И смотрит она так внимательно, словно в душу заглядывает. Отвар Князь взял, выпил, обжигая губы. … Спит Великий Князь. Крепко спит, словно околдовали его. Как задует вдруг холодный ветер, просачиваясь сквозь ставни, да как заходят, заскрипят половицы… Входит в избу волхв, плащ его волнами вздымается, недобро горят очи его. Отвернул от себя икону Богоматери Семистрельную, что дом от лиха охраняет. Стукнул резным посохом об пол, и обратился в чудище лютое. Черные когти потянулись к сердцу княжескому, сжали его холодом. Замолчали птахи в ночи: быть несчастью…
Но нежданно, словно дух весенний
прошел по светелке, принес с собой запахи полевых цветов, и
послышалась песня, столь светлая, что от злобы свое черной
заскрежетало чудище зубами, скребет в ярости пол, а до человека
дотянуться не может. Тает его сила колдовская, пропадает. А песня
все ближе, все слышнее. Заскулило тут лютое и окаменело. А камень
рассыпался в мелкую крошку. Вымел сквозняк сор из избы, будто его и
не было. - А ты ведь бабушка не та, за кого себя выдаешь…, - спросил он, не размыкая вежд. - Не та, Великий Князь! Спи, свет мой да хранит тебя и весь род твой.
Бабку ту Князь больше не видел, а
поселение он нарек именем сына. Через года на месте поселения вырос
град дивный и славный, и краше его нет на всем белом свете.
|
